Это не сценарий триллера, это — груминг.

Он может быть кем угодно: родственником, наставником, учителем. Сначала все выглядит безобидно: дружелюбный интерес, невинные вопросы о мечтах и страхах. Он кажется именно тем, кого всегда не хватало рядом — добрым, понимающим. Он внимательно слушает и поддерживает, когда все остальные молчат. Затем разговоры становятся глубже, откровеннее. Ты незаметно впускаешь его в каждый уголок своей жизни. Он терпеливо ждет, укрепляя связи, вплетая себя в твою реальность. 

Все меняется постепенно, почти незаметно.

Сначала он просит о мелочи, потом еще об одной, затем появляется секрет, который нужно хранить.
И наконец, обещание, которое нельзя нарушать. Ты не видишь, как попадаешь в клетку, а когда поворачиваешься, чтобы выйти, понимаешь: дверь закрыта. Ключ у него.

В подготовке этого материала нас консультировала практикующий психотерапевт с многолетним опытом работы с жертвами насилия и манипулятивных отношений. Ее комментарии и наблюдения помогут глубже понять психологические механизмы груминга и способы защиты от него. По этическим и профессиональным причинам специалист пожелала остаться анонимной: обсуждение подобных случаев в публичном пространстве может нарушить врачебную тайну и профессиональные стандарты.

В тексте мы будем называть ее Анной.

Истории в этом лонгриде основаны на реальных событиях. Это не художественный вымысел, а подлинный опыт. Мы публикуем их не ради сенсации, а чтобы показать, как незаметно начинается груминг, как маскируется насилие, и почему важно называть вещи своими именами.

Двое героев рассказали свои истории на условиях полной анонимности. Их личные детали были изменены, чтобы сохранить конфиденциальность. Мы не публикуем точных дат, мест и других признаваемых идентификаторов по этическим и юридическим причинам.

Третья героиня выступила открыто. Мы указываем ее имя с разрешения и по ее собственной инициативе.

Когда слышишь слово «груминг», первое, что приходит на ум, — это уход за животными. В России действительно долгое время этот термин использовался в таком значении. Однако в международной психологии он имеет совсем другой смысл. На самом деле груминг определяется как процесс манипулирования. Взрослый человек выстраивает доверительные отношения с ребенком или подростком, скрывая за заботой свои истинные цели — склонение к сексуальной эксплуатации.

Термин «груминг» в контексте вовлечения детей в интимные отношения впервые был использован в печатной публикации в 1984 году в статье Джона Конте «Система правосудия и сексуальное насилие над детьми», опубликованной в журнале Social Service Review. В этой работе автор описывает поведение взрослых, которые устанавливают доверительные отношения с детьми с целью последующей сексуальной эксплуатации, употребляя термин «груминг» для обозначения этого процесса.

В 2018 году Кеннет Лэннинг, бывший агент ФБР, отметил, что это понятие начало использоваться в профессиональных кругах правоохранительных органов в конце 1970-х годов для описания наблюдаемых моделей поведения сексуальных преступников в отношении детей. Он также указал, что первое известное письменное описание процесса груминга было в книге Николаса Грота 1979 года, а первое печатное использование слова «груминг» — в статье Джона Конте 1984 года. Позже этот термин вошел в официальные международные документы, например, в Лансаротскую конвенцию.

В России груминг долгое время оставался вне поля зрения, пока в начале 2010-х годов исследователи Фонда развития интернета под руководством доктора психологических наук Г. У. Солдатова не стали подробно описывать механизмы онлайн-груминга. От первых дружеских сообщений до просьб об откровенных фотографиях и последующего шантажа — такова была схема.

Анна поясняет, чем груминг отличается от просто нездоровых отношений:
«Груминг — это всегда манипуляция. Это не просто зависимые или токсичные отношения. Это форма психологического мошенничества, похожая на работу сект, только не с группой людей, а один на один. Отличительная черта — отсутствие свидетелей и целенаправленное подавление воли жертвы, особенно если это ребенок или подросток, еще не достигший зрелости и способности отстаивать свои границы».

Груминг опасен именно своей постепенностью. Все выглядит как дружба и забота. Но на самом деле это медленное размывание границ и подготовка к насилию.

Мы привыкли думать, что страшные истории случаются где-то далеко. С кем-то другим. Но с развитием интернета реальность изменилась: теперь угроза рядом. Она в телефоне, который лежит у ребенка на столе. Груминг больше не редкость. Это повседневность.

• По данным британского благотворительного фонда NSPCC, за последние 6 лет количество зарегистрированных случаев онлайн-груминга выросло на 89%. В 2023–2024 году в одной только Великобритании было зафиксировано более 7 тыс. подобных преступлений.
• Исследование WeProtect Global Alliance показывает: за последние 5 лет количество сообщений о сексуальной эксплуатации детей в интернете выросло почти в два раза.
• Все чаще жертвами становятся дети младше 10 лет. По данным Internet Watch Foundation, в 2023 году в сети было обнаружено рекордное количество материалов сексуального характера, созданных под давлением или обманом. 

Истории о груминге долго оставались на периферии общественного внимания. О них знали, догадывались, иногда обсуждали в закрытых кругах, но редко выносили в публичное пространство.

Ситуация изменилась, когда в 2024 году журналистка Настя Красильникова выпустила новый сезон подкаста «Дочь разбойника», получивший название «Творческий метод». В этом проекте несколько девушек рассказали о своем опыте взаимодействия с рэпером Оксимироном* (Мироном Федоровым) в подростковом возрасте. По их словам, отношения с артистом строились по типичной схеме груминга: установление доверия, эмоциональная близость, постепенное нарушение границ.

Одной из первых свою историю рассказала Вера Маркович, познакомившаяся с Федоровым в 15 лет, когда он был назначен ее опекуном в британской школе. Позднее о своем опыте заявила Виктория Кучак, начавшая переписку с Оксимироном* в 13 лет, и Виктория Михайлова, которая также описала переписку с элементами сексуализированного флирта в подростковом возрасте.

Выход подкаста вызвал широкий общественный резонанс. Многие восприняли рассказы девушек как важный прецедент: впервые в России столь крупное обвинение в груминге касалось знаменитости, причем обсуждение шло публично, в медиапространстве. Тема, долгое время считавшаяся табуированной, начала звучать громче.

Общественная реакция разделилась. Одни поддержали девушек, подчеркнув важность того, что они нашли в себе силы рассказать о пережитом. Другие высказывали сомнения и критиковали сам факт вынесения подобных историй в публичное пространство. Однако главное изменение стало очевидным: о груминге начали говорить всерьез.

История вокруг Оксимирона* стала сигналом: груминг — это не исключение и не редкость. Сегодня, когда жертвы начинают говорить вслух, становится ясно: проблема куда глубже и шире, чем было принято считать. Подобные истории происходят не только с теми, кто оказался в центре внимания. Они случаются в тихих городах, в школьных переписках, на форумах, где подростки ищут друзей.

Мы собрали несколько реальных случаев груминга. Разных по возрасту, обстоятельствам, деталям. Но все они — об одном: как легко ребенок может попасть в ловушку, когда ему кажется, что его наконец поняли.

Сначала все действительно напоминало сказку. Он был рядом практически постоянно. Приходил встречать меня, провожал, проявлял физическую нежность — держал за руки, обнимал, гладил по голове. Он говорил, что я очень умная для своего возраста, что у меня невероятная осознанность, что я сильно отличаюсь от других. И я верила ему. Это было приятно слышать, особенно когда ты подросток, и не чувствуешь себя ни умной, ни особенной.

Он не отталкивал моих друзей. Наоборот, хотел им нравиться. Часто приходил в колледж, приносил подарки, цветы. Однажды даже пришел с техникой — наушниками Apple. Все вокруг восхищались: какой взрослый, щедрый, галантный парень. Мне казалось, что мне невероятно повезло. А он был не только моим, он хотел быть признанным всеми. Он выстраивал образ. И добился того, чтобы никто не смел в нем сомневаться.

Но с семьей все было иначе. Он говорил, что родители меня не поймут, что они не способны увидеть в нас настоящие чувства. Что они консервативны, не умеют принимать разницу в возрасте, не готовы доверять мне. Он убеждал, что нам с ним будет лучше, если мы не будем посвящать их в подробности. Что это только наше дело, что взрослые все испортят. Постепенно я начала многое скрывать. Сначала — по его просьбе. Потом — уже по привычке.

Со временем он стал другим. Появилась агрессия. Он кричал, мог замахнуться, бросал вещи. Один раз ударил по лицу. Это было неожиданно. Страшно. Я растерялась. Но потом он успокоился, начал извиняться, снова гладил по голове, говорил, что не хотел. Объяснял, что просто вспылил, что это была ошибка. А я верила. Потому что к тому моменту слишком многое уже поставила на него.

Если я не соглашалась с его мнением, он обижался — исчезал, уходил в молчание. Я чувствовала, что теряю что-то важное. Я не могла понять, где я в этих отношениях, потому что каждый раз, когда пыталась поставить границу, он наказывал меня холодом. И я сдавалась. Я хотела, чтобы он вернулся, училась быть удобной.

Иногда я пыталась говорить друзьям, что что-то не так. Но он умел быть «обаяшкой». Они не видели его лиц, которые видела я. Они говорили: «Ты просто все усложняешь». И я замолкала.
Я чувствовала, что схожу с ума. Что, может быть, это действительно именно я веду себя неправильно. Что не могу быть благодарной за то, что у меня есть.

Однажды он спровоцировал ссору. Я запомнила, как он стоял напротив, смотрел, как я плачу, и в его взгляде не было жалости. Там было любопытство. Как будто он наблюдал за чем-то, что сам же устроил. Тогда я впервые по-настоящему почувствовала: что-то здесь не так. Это не про заботу. Это про контроль.

Я начала отстраняться. Мысленно, не вслух. Сравнивать. Слушать себя. И поняла: он выбрал меня не вопреки возрасту. Он выбрал меня из-за возраста. Потому что я не знала, как должна выглядеть любовь. Потому что я легко поддавалась на манипуляции. Потому что взрослые девушки уже не велись на его игры.

Моя лучшая подруга оказалась рядом. Она не отвернулась. Видела, как он на самом деле себя ведет. Не сразу, но постепенно начала говорить мне прямо: сначала осторожно, потом жестко.

Когда другие друзья тоже стали видеть, что он не такой, каким казался, я почувствовала облегчение. Я не сумасшедшая. Я не была неблагодарной. Я была в ловушке. И вылезти из нее одной — почти невозможно.

Я ушла из этих отношений. Мне было трудно снова начать доверять. Себе, людям, мужчинам. Либидо ушло. Я перестала чувствовать свое тело. Я боялась, что любые отношения снова приведут в ту же самую яму.

Прошло три года. Я все еще осторожничаю. Я все еще не уверена, что в безопасности. Я все еще помню его фразы, его взгляды, его способ делать из себя героя, а из меня — ученицу, подопечную, удобную девочку.

Что бы я сказала себе — и другим:
«Я смотрю на себя 16-летнюю и хочу сказать: подумай дважды, прежде чем вступать в отношения с человеком, который старше на несколько лет, когда ты еще ребенок. Там, где ты видишь любовь, затаился опытный хищник».

Груминг начинается, когда в жизнь подростка, который еще не уверен в себе, не принимает свое тело, чувствует себя ребенком, но уже хочет нравиться, входит взрослый человек. В этом возрасте появляется естественное желание быть замеченным, и мошенник этим пользуется.

Он завоевывает доверие с помощью комплиментов, подарков, показного внимания, делает то, чего не могут позволить родители. Он ведет себя демонстративно, чтобы произвести впечатление на окружение подростка, и шаг за шагом вовлекает его в эмоциональную зависимость.

Далее следует изоляция от семьи. Манипулятор убеждает: родители не поймут, не примут, они консервативны. Подросток, у которого еще нет опыта здоровых отношений, легко попадает в ловушку.

Когда эмоциональная привязанность уже сформирована, начинается давление: «Если ты меня любишь, ты должна». При этом сексуальные желания подростка еще не сформированы психологически, несмотря на физическую зрелость. Мошенник игнорирует это: он использует внушение, жалость, эмоциональную манипуляцию. Его цель не любовь, а контроль.

Видеоинтервью с жертвой груминга — Ульяной Полуниной.

Когда я рассказывал ей о друзьях, она сомневалась: «Ты уверен, что они настоящие? Что они не пользуются тобой?». Мне это казалось заботой. Она ведь всегда вставала на мою сторону. Слушала, когда я ругался с мамой. Говорила, что я особенный, а родители просто не умеют понимать. Я начал верить, что это правда.

Когда мама спросила, откуда у меня телефон, я сказал, что получил его от друга. Она — та женщина — предупредила: «Не рассказывай. Люди не поймут. Это наше». Тогда в первый раз я почувствовал, что между нами строится нечто отдельное, закрытое. Мне это нравилось. Мне казалось, что это доверие.

Потом стали приходить другие посылки. Худи Balenciaga, японские сладости, наушники, мышки. Я чувствовал, что за этим что-то стоит. Мне было неловко, и я пытался отказаться. Она мягко, но настойчиво отвечала: «Мне важно, чтобы ты радовался. Это делает счастливой и меня».

Потом она начала присылать фотографии. Сначала обычные. Потом другие — те, которые я не знал, как рассматривать. И не знал, что говорить. Писал что-то обтекаемое. А она говорила: «Ну ты же мужчина. Тебе же нравится?». Я молчал.

Если я вдруг не отвечал или писал, что не хочу подарок, она исчезала. Молчала по нескольку дней. Возвращалась с сообщением: «Я просто думала, ты другой». Это резало. Я чувствовал вину, как будто подвел человека, который столько для меня сделал.

Когда она купила мне билет на концерт моей любимой группы, я не знал, как дышать. Радость смешалась с ужасом. Я начал думать, что не смогу уйти. Если уйду, буду предателем. Неблагодарным. Жалким.

Я понял, что что-то не так не сразу. Мне было 15, когда я впервые услышал чужую точку зрения. Я начал встречаться с девочкой из школы. Однажды рассказал ей, что есть такая женщина, с которой я общаюсь уже два года. Рассказал про телефон, про одежду, про фото. Она выслушала и просто спросила: «А зачем ты это все принимал? Ты же не просил?».

Этот вопрос парализовал. Я впервые посмотрел на ситуацию не изнутри, а как бы снаружи. В голове всплыли фразы: «Ты мужчина», «Это наш секрет», «Ты просто хочешь меня ранить». Все стало собираться в картинку.
Я рассказал другу. Он отмахнулся — сказал, что это круто. Что мне завидуют. Только школьный психолог посмотрел в глаза и сказал: «Это ненормально. Это была манипуляция».

Сейчас мне 17. Я все еще не до конца избавился от этого чувства. Иногда, когда кто-то делает для меня что-то хорошее, я беспокоюсь: не придется ли мне потом за это расплачиваться?

Я понял: любовь не требует молчания. Забота не шантажирует. Подарки не даются в обмен на привязанность.

Я был ребенком. А она — взрослой. Она все понимала.

Если бы я мог поговорить с тем собой, которому было 13, я бы сказал:
«Если взрослый человек говорит тебе, что ты особенный, и дарит подарки, которые нельзя показывать родителям, — остановись. Это не дружба. Это контроль».
И, пожалуй, я бы добавил еще:
«Ты не виноват. Ты выбрался. И теперь твоя сила в том, что ты это понял».

В случае с подростком 13–14 лет знакомство происходит онлайн, часто через игры. С другой стороны оказывается взрослая женщина, которая скрывает свой возраст, подстраивается под интересы подростка, участвует в играх, поддерживает разговор, делает подарки.

Это становится инструментом вовлечения: подростку сложно сопротивляться, у него пока нет волевых ресурсов, чтобы сказать «нет». Когда он начинает отказываться, мошенница давит на чувство вины: «Я думала, ты особенный, ты не такой, как все».

Далее появляются эротические намеки, фотографии, провокации. Подросток теряется: он еще не умеет критически оценивать происходящее, не до конца осознает риски. Даже если попытаться рассказать об этом друзьям, подростковая среда чаще всего отреагирует несерьезно: «Круто, что тобой интересуются взрослые женщины».
Лишь критическое мнение со стороны, например, взрослого или более зрелого ровесника, помогает подростку понять: это не норма, а сексуальная эксплуатация, которую необходимо прекратить.

Сначала действительно было хорошо. Он купил мне платье с розовыми ленточками, читал сказки перед сном, мы ходили в парк, кормили голубей. Я обнимала кота, которого он подарил, и думала: вот оно, счастье. Мне просто раньше не везло.

Но потом начались странности. Он слишком часто трогал мои волосы, гладил по щеке, задерживал руку на спине. Однажды, когда я мылась, он вошел в ванную и сказал, что должен научить меня, как правильно мыться. Я смутилась, но подумала — папа же может. Правда?

Мы жили в маленькой квартире. Он говорил, что денег мало, поэтому одна кровать — это нормально. Я верила. Сначала спала в пижаме. Потом — в трусиках. Потом — без всего. Он говорил, что я красивая, что я особенная, что я его единственная радость. Я старалась быть хорошей. Он ведь мог отдать меня обратно. А я больше не хотела возвращаться туда, где все серое и пахнет хлоркой.

Все раскрылось случайно. Соседка зашла, чтобы отдать какую-то бумажку, и увидела, как я, голая, хожу по квартире. Она всполошилась, вызвала полицию. Тогда я не понимала, почему все кричат, почему он пытается что-то объяснить, почему меня забирают. Меня отвезли обратно в детский дом. Я сидела на сером стуле, обнимала плюшевого кота и впервые за много месяцев чувствовала, что мне холодно.

Теперь я знаю слово «груминг». Знаю, что оно значит. Знаю, что «папа» — это не тот, кто гладит тебя по спине ночью, не тот, кто учит раздеваться. Знаю, что я была ребенком, а не хозяйкой. Но все это позже. Тогда, в те годы, я думала, что это и есть любовь. Что любовь — это быть послушной, улыбаться, когда он хвалит, и делать вид, что все нормально.

Мне 14. Я не люблю мультики. Я не люблю веселые фильмы о семьях. Я боюсь, когда взрослые мужчины улыбаются слишком тепло. Я больше не верю в слово «дом». Для меня дом — это тесная кровать, теплая рука на спине, тяжелое дыхание ночью. Я та, которую выбрали. Та, которая думала, что это счастье.

В этой ситуации не были соблюдены нормы закона. Усыновление ребенка противоположного пола в столь раннем возрасте недопустимо. Такие действия, по идее, должны осуществляться только парой родителей. С профессиональной точки зрения я считаю неприемлемым отдавать девочку в руки одинокого мужчины.

Кроме того, он каким-то образом обошел правовые нормы. И, скорее всего, его настоящей целью было не усыновление ради заботы, а воспитание в доме «хозяйки». Сначала — помощницы, а в дальнейшем, возможно, и сексуальной партнерши. Пока девочка росла, она уже выполняла функции взрослой женщины: готовила, убиралась, стирала. Он научил ее буквально всему.

Еще один важный показатель — организация пространства. Даже в обычной семье ребенок в таком возрасте должен спать отдельно.

Со временем совместное проживание постепенно становилось эротизированным.

Да, формально сексуальных действий зафиксировано не было. Но присутствовал отчетливый сексуализированный контекст. Это — эротизм, который со временем может перейти в сексуальную эксплуатацию.

Таким образом, этот мужчина с самого начала готовил себе будущего близкого, но не родственного человека — женщину, которая будет рядом и выполнять нужные ему функции, в том числе сексуальные. Это и есть груминг в чистом виде.

Когда мы слышим истории жертв груминга, всегда возникает один и тот же вопрос: почему они не поняли? Почему не убежали? Почему не закричали?
Но правда в том, что груминг с самого начала устроен так, чтобы не вызывать тревоги. Наоборот — он прячет ядовитые крючки под слоем заботы, понимания, мягкости.

Психотерапевт Анна объясняет:
«В основном грумингу подвергаются несовершеннолетние — дети и подростки, чаще всего из неблагополучных или, наоборот, слишком благополучных, но эмоционально холодных семей. Иногда это могут быть и взрослые люди, если они эмоционально незрелые, инфантильные, не умеющие выстраивать границы и защищать себя».

Типичного сценария у груминга нет. Есть только общий психологический механизм: мошенник находит человека, который в данный момент особенно уязвим.

Ребенок поссорился с родителями, подростка дразнят в классе, взрослый переживает тяжелый разрыв — все это становится дверью, в которую тихо заходит манипулятор.
Он показывает сочувствие. Он внимательно слушает. Он улыбается, когда другим до тебя нет дела. И это сочувствие кажется настоящим.

Анна подчеркивает:
«Искренний человек не использует сочувствие, чтобы манипулировать. А грумер использует. Это не просто эмоциональная поддержка — это подготовка. Его цель — подчинение, сексуальная эксплуатация».

Чем моложе жертва, тем меньше у нее инструментов, чтобы распознать обман. Но даже взрослые часто не понимают, что попали в ловушку — потому что снаружи она похожа на любовь, дружбу, заботу.
Ни один человек не ходит по жизни с включенным детектором насилия. Именно этим и пользуются грумеры.

Многим кажется: если человек осознал, что его использовали, — он просто уходит. Но в реальности все сложнее. Манипуляторы выстраивают такие отношения, из которых очень трудно выбраться. Даже когда тебе уже все ясно.

Психотерапевт Анна объясняет:
«Существуют конкретные механизмы, которые намеренно создают у жертвы привязанность. И чем младше человек, тем сильнее он попадает в эту ловушку».

1. Шантаж и чувство вины

Один из самых распространенных приемов — это провокация.
Мошенник намеренно втягивает подростка в действия, которые кажутся запрещенными или постыдными. Например, он просит интимные фотографии или видео, зная, что ребенок нарушает тем самым и родительские запреты, и внутренние границы. А потом — шантажирует: «Я покажу это твоим друзьям. Я отправлю это родителям. Я выложу это в сеть».

Ребенок попадает в капкан. С одной стороны — страх разоблачения. С другой — чувство вины: «Я сам виноват. Это я все сделал».

И даже если он понимает, что перед ним взрослый, который его использует, — он боится рассказать кому-либо. Боится наказания. Боится осуждения. И остается внутри этой связи, как внутри ловушки.

2. Эмоциональная зависимость

Другой механизм — не менее опасный. Это влюбленность, которую грумер формирует намеренно.

Сначала это может быть легкая симпатия. Но чем дальше, тем сильнее жертва начинает верить: «Этот человек меня понимает. Я нужен ему. Он особенный — и я для него особенный тоже».

Даже когда наступает осознание, что отношения были ненормальными, что это — насилие, человек не может сразу вырваться. Потому что там уже есть привязанность. Там уже есть переживания. И именно это делает уход почти невозможным.

Анна уточняет:
«Это не со-зависимость, как у взрослых людей. Это эмоциональная зависимость от хороших слов, одобрения, теплоты — которые грумер намеренно дает, а потом забирает».
И тогда жертва не просто чувствует себя использованной — она ощущает предательство любви. Это больно. Это сбивает с ног.

3. Жажда быть любимым

Третий механизм особенно характерен для подростков. В возрасте 12–16 лет они стремятся к признанию, хотят нравиться, ищут, кто их заметит. И в интернете они часто пишут первыми. Тем, кто выглядит старше. Тем, кто «интересный». Тем, кто вроде бы готов общаться.
А грумеры этим пользуются. Они создают иллюзию взаимности: «Ты мне тоже нравишься. Ты такой взрослый. У нас с тобой что-то настоящее».
Но за этим не стоит любви. Там — только намеренное использование незрелой воли. Подросток может соглашаться на многое — не потому, что этого хочет, а потому что хочет быть любимым.
А когда начинается эксплуатация, ему сложно сказать себе правду: «Меня использовали».

Психотерапевт говорит:
«У подростков еще нет зрелых сексуальных желаний. Они пробуют, экспериментируют, но это еще не про настоящую близость. И именно в эту незрелость грумер и встраивается».

ЧТО ДЕЛАТЬ, ЕСЛИ ЭТО ПРОИСХОДИТ СО МНОЙ ИЛИ С БЛИЗКИМИ?

Признать, что ты стал жертвой, — это самое трудное.

Психотерапевт Анна подчеркивает:
«Человек должен честно сказать себе: я не хочу этого. Со мной происходит что-то не так. Я втянут во что-то, что меня разрушает».

Это страшно. Это сопровождается стыдом, виной, страхом потерять даже эти странные, запутанные отношения. Иногда это желание быть с этим человеком становится доминирующим — сильнее потребности в еде, сне и отдыхе. Это уже форма зависимости.
Если ты засомневался, если чувствуешь, что нарушаешь свои внутренние границы, первое, что нужно сделать, — найти свидетеля. Не оставаться один на один.
Это может быть друг, взрослый, которому ты доверяешь, учитель, второй родитель — кто-то, кто не осудит, не накричит, а выслушает и поможет разобраться.
Если же манипулятор — родитель, Анна советует обращаться напрямую к специалистам: психолог, психотерапевт, психиатр, школьный психолог. Эти люди умеют помочь, скорректировать ситуацию, выстроить здоровые границы. Они занимаются именно этим — зависимым поведением, волевыми процессами, восстановлением чувства себя.

КАК ПОМОЧЬ ДРУГУ, ЕСЛИ ТЫ ЗАМЕТИЛ ПРИЗНАКИ ГРУМИНГА?

Самое важное — не обвинять.

Не говорить: «Ты что, дурак? Ты зачем в это влез?». Осуждение оттолкнет человека. Он уйдет в еще большую изоляцию.
Вместо этого попробуй сказать: «Что с тобой происходит? Как я могу помочь? Может, давай вместе разберемся, что здесь нормально, а что — нет?».
Не нужно сразу заставлять человека обращаться за помощью. Сначала — обсуждение, поддержка, сомнение, которое ты поможешь ему почувствовать.
Ты — не специалист. Ты — мостик, который может аккуратно провести человека к настоящей помощи. И это уже огромная роль.

КАК РОДИТЕЛЯМ ПОНЯТЬ, ЧТО ЧТО-ТО НЕ ТАК?

Главный признак — ребенок, который раньше был теплым, близким, вдруг становится отстраненным. Он замыкается, появляются частые конфликты, холодность, отдаление. Он будто переключается в другой мир.
Анна подчеркивает:
«Если родитель видит такие перемены, ругать бесполезно. Никакие жесткие слова, никакие угрозы не сработают. Здесь нужна помощь специалиста. И нужно очень осторожно, очень мягко подойти к этой теме, чтобы не ранить еще больше».

Груминг — это не про темные улицы и незнакомцев. Он приходит туда, где должно быть безопасно: в игры, чаты, переписки, дома.

Этот лонгрид — не ради сенсации. Он ради того, чтобы дать голос тем, кто долго молчал. Ради того, чтобы объяснить, что помощь существует. Что ты не обязан оставаться в ловушке.
И именно поэтому его так трудно распознать.
Именно поэтому так страшно признать:
«Это было насилие».

Настя Красильникова, журналистка и автор подкаста «Творческий метод», рассказала для редакции:
«Сколько человек написали мне после публикации? Тысячи. И это были не только отклики про конкретных героинь, это были совершенно другие истории — в огромном количестве. Я получила и поддержку, и хейт за публикацию — и того, и другого было очень много. Почему пострадавшие выбирают формат рассказа? Потому что это формирует доверие. В своих расследованиях я стараюсь делать так, чтобы большая часть героинь говорила под своим именем. Это дает силу».

Говорить об этом страшно. Но там, где появляется голос, заканчивается тишина — а значит, заканчивается пространство для насилия.

Мы присоединяемся к этим словам.

Пусть эта публикация станет еще одной точкой, где разговор о груминге перестает быть табу. Где история становится предупреждением. Где голос становится защитой.


*Признан иностранным агентом на территории Российской Федерации